Писатель Густав Водичка в студии "112 Украина". 26.01.2017
112.ua

Влащенко: Сегодня у нас в гостях писатель, современный философ Густав Водичка.

Здравствуйте. Мне кажется, что современной философии, которая бы появилась на постсоветском пространстве – нет.

Густав Водичка: Все, что связано с либеральным миром – это Европа и Америка. Это постмодерн. Исламская цивилизация – это контрмодерн. Индокитайские миры – это модерн. Россия сегодня – это попытка проникнуть в сверхмодерн через какие-то свежие идеи и какие-то свежие телодвижения. В результате у них ничего не получается. Кроме коммунизма человечество ничего научного о человеческом обществе не выдвинуло. Очень хорошо сказала когда-то Нарочницкая, что Россия не может иметь проекта больше, чем она сама – она настолько огромна, что уже является проектом. Украина может быть любым проектом, присоединиться куда угодно. Только маленькая деталь - за нас уже ответил Сковорода: "Світ мене ловив, та не спіймав". Украину никто не поймал – мы остались анархистами. Мы – антигосударственные люди. У нас антигосударственная психика по крови. Мы не хотим государства.

- Как можно в этом стремлении к абсолютной свободе жить в современном мире?

- Мы продержались так уже больше 25 лет. Я думаю, что мы впереди планеты всей, потому что к безгосударственному миру, в принципе, стремится самый развитой социум. Они все заявляют об отмирании государства. А мы в нем всегда были.

- Это объективный процесс. Судя по всему, власть все-таки забирают не президенты, а президенты корпораций – новые нетократы. И все равно этот мир неанархичен.

- Мир неанархичен, но у нас анархия. Это видно. У нас нет государства - у нас частное предприятие группы физических лиц. И это очевидно совершенно. На войне у нас романтики, которые защищают свою мечту, а не ту реальность, которая есть. Ни один романтик туда не пошел за ту реальность, которая есть сейчас у нас здесь. Они пошли за мечтой, и у них есть некое представление о том, какой должна быть Украина.

- Так и на Майдан люди вышли за мечтой!

- Правильно. Но не только за мечтой. Восстание было за надеждой. Дело в том, что в Европу можно идти без конца. Это направление, которое нас утешает – мы идем в Европу. Мы ж не идем в лес, в Россию, где мы уже были, где сумасшедшие, параноики, которые говорят, что кругом жидо-масоны, что кругом тайные правительства и хотят съесть всех в этом лесу. Мы там жить не хотим, мы идем в Европу, но при этом делаем все, чтоб там не оказаться. Это мечта, как коммунизм: вечно идти в Европу, вечно идти к коммунизму. Но мы в Европу не хотим, потому что мы не хотим платить налоги, как в Европе, мы не хотим бояться полицейских – мы хотим, чтоб полицейские боялись нас. И уже создаем такую полицию. Мы не хотим работать и при этом хотим, чтоб у нас все было. Мы много чего хотим такого, что не может быть в нормальном мире.

- Мы должны строить здесь какую-то третью реальность?

- Она уже давно здесь построена – еще с 17 века. Ничего не изменилось. "Світ мене ловив, та не спіймав". Здесь была анархия. Казак Мамай, его портрет – это наша национальная идея. И мы с него не съезжаем. И у нас нет свободы. Мы не за свободу бьемся. Европейцы понятия "свобода и закон" держат вместе. В России отказываются от свободы во имя великого проекта и величия – называется "человек маленький, но великий". У нас "козацька воля", а она выше любых свобод. Это когда я лично и все, что со мной связано, является первичным. И я уступаю это только тогда, когда у других такой же корпоративный интерес. Тогда собирается вместе казацкая команда и делает то, что хочет. Поэтому собрались батальоны и пошли защищать страну. Захотят – разойдутся. Но важно другое – это была воля. Т. е., ваше представление о свободе, которое умножено на ваши действия. И я сейчас вижу, как в стране меняется огромное количество людей – от олигарха до самого последнего маленького человечка. Они почему-то преображаются в лучшую сторону. Они ведут себя так, как будто только они на этой земле и только они здесь хозяева. Есть люди, которые понимают, что будут волонтерами, потому что без этого жить не могут, и делают это совершенно бесплатно. Я видел таких людей много, и таких людей все больше, притом, что в стране творится полный беспредел: группа физических лиц пьет кровь из народа и т. д. Но этому тоже придет конец, и все будет, как в 17 веке. А это когда приходит Хмельницкий, и возникает уже сообщество, официально оформившееся, как социальное явление. Они строят свой мир. Там налогов не было вообще. Администрация держалась только на двух мостах. У нас мир, где женщина является главной в доме. Это потому, что так было установлено в 17 веке. "Козачка має право на все", потому что она содержит хутор, командует людьми, которые там работают, пока муж на войне. А все, что делает в доме казак – это потому, что ей это надо.

Новости по теме: Украина – это не страна бандеровцев, которые готовят нападение на Польшу

- Вы считаете, что диктатура не сможет состояться?

- Это смешно. В Одессе не смог пройти никакой путинизм по одной причине: все ватники Одессы - это люди, которые не Россию любят, они украинское не принимают. Оно их раздражает. А Путина в задницу поцеловать они не могут по той простой причине, что еврейская ирония и еврейский юмор им не помогут это сделать: им просто смешно. Моль не может быть для одессита чем-то таким, перед чем надо поклониться. А в России уже религиозный культ по поводу Владимира. А здесь это просто нереально – здесь власть не священная. Мы любого президента опустим. Что мы сделали с первым? За то, что интеллигентное лицо – убрали. Следующий захотел быть два срока – мы не выдержали: "Кучму геть" устроили и кассетный скандал. Над третьим президентом ржали сколько могли, четвертый, слава Богу, что ноги унес. Этот два года – мы говорим: "Засиделся". Власть – не священная, здесь свобода. Какая диктатура? Диктатором здесь может быть человек, который удовлетворяет "козацьку волю". Но это должен быть как Хмельницкий, точно.

- Как это технически возможно в условиях современного мира, удовлетворять казацкую волю?

- Открываем книгу П. Олепского про Украину и читаем, как выглядела Украина 17 века. Сироты не бегали – все были пристроены. Старики были ухожены, было полное изобилие. Государства не было, а все было на месте. Мы идем в этот 17-ый век, где государство не участвует. Это, как Майдан: государства не было, а свой счет имели. Единственный недостаток, который сейчас у нас есть – это страна поруганной старости. Я думаю, что это преодолеется. Майдан, можно сказать, рассосался, когда сделал то, что хотел, а когда нужно - собирается. Я думаю, что и здесь что-то произойдет, в результате чего мы выйдем в нормальный мир, в котором старость не поругана.

- У нас поругана не только старость, у нас поругано много чего.

- Потому что вольница, которая борется за вольность и за волю, у нас возрастает. Она еще не владеет этим миром.

- В вашей схеме мир принадлежит сильным. А что делать тем, у кого нет сил для того, чтобы отстоять свою вольницу?

- У нас  нет другого портрета, кроме Мамая, и в гимн мы взяли себе корпоративную казацкую песню, где мы четко заявили, что "душу и тело положим за нашу свободу", чтоб довести всему миру, что "ми браття козацького роду". А это там, где стены не городят, тряпками не торгуют. Любой человек, который хочет в этой стране что-то сделать, запросто этого добьется, как только он за это берется. Все, кроме стариков и детей, являются активными людьми, которые должны уметь и обязаны.

- А как же ваш казацкий мир терпит такое огромное колоссальное насилие над собой?

- Если взять многих святых и героев, то можно сказать, что они проиграли, но, по-моему, они выиграли. Поэтому это насилие, которое здесь – это не победа над нами, потому что победа, которая внутри нас – она грядет. Мы с вами – последний резерв белой расы. И это очевидно. Украинцы самый крупный резерв белой расы, последний на земле. Больше никого нет. Мы в центре, окружены агрессивно белыми поляками, чехами, румынами, греками, белорусами, прибалтами и частью агрессивно белой России. Агрессивно белыми, потому что там нет цветных народов. И не просто цветных народов, а людей с другими архетипными представлениями о жизни. Мы – в самом центре этого мира. Я думаю – не случайно. Мы не просто последний резерв, а будущий какой-то всплеск какого-то особого духовного мира, который у нас даже в голове не лежит. Нас ждет не просто возрождение, а триумф. Мы идем, как бы в Европу, но на самом деле, мы альтернатива. Что остается от Европы? Там белого человека не увидишь. Это страны, которые пожираются другими не просто этносами, а другими архетипами. Европа – это музей, который дожирают люди, которые купили туда билет и иногда зашли и без билета. А здесь этого нет – нас спасает бедность.

Новости по теме: Сегодня многим силам нужен враг, чтобы проще одурачивать людей

- Вам не нравится идея – идти в Европу?

- А зачем идти – Европа придет к нам. Она еще будет сюда проситься. Мы ее еще будем спасать, и они, которые проверяют у нас с вами документы на границе, еще будут на карачках ползать и просить пощады, чтоб мы их пустили.

- Они у нас будут просить безвиз?

- Будут.

- Христианство в этом процессе – тормозящий фактор или наоборот?

- Наоборот. Потому что это смыслообразующая доминанта нашего духа. Все сказки, все рассказы с понятием "хорошо-плохо" лежат в христианской парадигме.

- Сегодня христианство, по крайней мере, православие, становится партнером государства, который чрезвычайно интересуется миром денег.

- Алчность была в церкви всегда, не только сейчас. Но церковь держится не на организации, а на таинстве. Таинство – это чудо: исповеди, причастия, венчания. Грешники собираются в одном месте, чтобы стать лучше. Мы с вами с детства слушали "Колобка" - а это, по сути, уже христианство. Мужское начало обратилось к женскому началу создать нечто, и пошел злостный эмигрант колобок бежать, пока его лукавство не поймало. Мы с вами с молоком матери впитывали христианство. И вы христианка, даже если никогда в церковь не ходили. Вот в чем парадокс.

- Почему вокруг становится все меньше любви?

- Любовь – это божественная субстанция. А божественное умаляется. Потому что остывает любовь в людях, как и остывает вера. Это и называется разрыв с божественным. Но, опять-таки, парадокс. Все говорят, что большевики такие вот негодяи, а сколько киностудий здесь было в советские времена. Кипела бурная жизнь, человек мог снимать о любви и очень тонких отношениях простых людей за государственные деньги. Когда большевики брали власть – было 75% неграмотных. Через двадцать лет они дали поколение Окуджавы, еще через 20 лет поколение физиков-лириков, а еще через 20 – наше с вами поколение, таких утонченных белогвардейцев, развращенных книгами, которые сказали: "Что здесь большевики делают?" Интеллект – это тоже божественная субстанция. Любовь не вступает в расчеты, она никого не может нагнуть. Она обращена к вам, но вы можете к ней не быть обращены. Если у Бога, который является только любовью, любовь с нами не взаимная, потому что мы не любим – это вовсе не значит, что она исчезает. Это мы уходим в мир, где нет любви. А где нет любви – там нет вечности. Потому что мир любви, Бога и света – вечен. Это там, где нет времени. А мы живем в мире времени.

- Почему нашей элите не хочется, чтобы их имена были вписаны в учебники истории?

- Многие из них считают себя святыми. Считают себя великими благотворителями. Эти люди у меня учатся.

- А зачем вы учите негодяев?

- Возьмите любого человека – и вы найдете в нем достоинства, которых у вас нет. И я работаю с этими достоинствами. И у этих людей много достоинств, которых у меня нет.

- У вас есть вопрос?

- Вам Бог посылал в жизни настоящую любовь?

- Она, собственно, у меня сейчас есть.

- Я вас поздравляю.

- Спасибо большое.