Эксклюзив. Художница Влада Ралко – гость ток-шоу "Люди. Hard Talk"

Читайте полную версию интервью

112.ua
Влащенко: Работы сегодняшней нашей героини находятся во многих украинских, и не только украинских коллекциях, в музеях. Её очень хорошо знают в арт-мире, но она сама никогда не стремилась к публичности. Сегодня у нас в гостях Влада Ралко. А почему вы не хотите быть публичны? Что для вас публичная известность?

 Ралко: Какие-то художники работают на публичную аудиторию, среди которой тусуются. А моя аудитория, она очень избранная. Поэтому количество тусовок, которое я могу посещать, оно никак не связано с моими профессиональными успехами, с моей профессиональной деятельностью. Так сложилось (это не хорошо и не плохо), что моя аудитория, она достаточно избранная.  

 Влащенко: Сегодня в силу известных событий очень многим богатым людям не до пополнения коллекций. Или у вас другое ощущение этого рынка?

 Ралко: Кто-то когда-то запустил такую фразочку в украинское арт-пространство, что "искусство – это предмет последней необходимости". То есть когда у человека уже всё есть, и ему просто скучно, он хочет себя как-то развлечь, то он может купить и искусство. Но на самом деле, как показывает сегодняшняя ситуация, это предмет первой необходимости. Потому что если вы не читаете стихов или не смотрите искусство, вы получаете войну. Если человек не трудится в плане того, чтобы различать добро и зло, он в итоге не понимает, как реагировать в такой ситуации, которую мы сейчас получили, как себя вести.

 Влащенко: История последнего столетия показывает, что самые интересные явления в искусстве возникали на сломе эпох. Русская живопись получила огромный толчок к развитию в период Первой мировой войны. Потом такой же всплеск дала Вторая мировая война. С вашей точки зрения, мы получим сейчас какой-то толчок в результате Майдана, в результате войны на востоке?

 Ралко: Сложно прогнозировать, но на самом деле, я считаю, что всё это очень связано. Даже в периоды застоя художники работают на территории некой драмы. Может быть, эта драма не видна со стороны. И сейчас в наших процессах эта драма как бы проявилась. Сам материал пришёл к художнику. Он стал объёмным, он стал очень близким.

 Влащенко: Что за этот год произошло в вас? Вы чувствуете какие-то изменения?

 Ралко: И да, и нет. Мы говорили с друзьями о художниках, которые сейчас стали рисовать войну. Но я вдруг подумала о том, что художники, которые сейчас рисуют войну, они и до того рисовали войну. Войну внутреннюю. Они размышляли на темы жизни и смерти. И сейчас эти темы жизни и смерти стали более конкретными, более близкими. С одной стороны, сейчас все события, они очень близки, а для того, чтобы какое-то произведение серьёзное создать, нужна всё-таки дистанция, и поэтому я рисую очень конкретные вещи. Сейчас очень многое меняется. И я не могу молчать, с одной стороны, потому что художник может себя вести сейчас как угодно. Он может молчать. Он может рисовать какие-то совершенно отвлечённые вещи. Он может реагировать. Тут абсолютная свобода художника.  И нельзя говорить, что художник должен делать что-то определённое. Но сейчас я для себя сделала такой выбор. Я сейчас рисую очень конкретные моменты. Ну вот, "дневник", который я делаю.  

 Влащенко: В одном из интервью вы сказали: "Я говорю именно о наших коллекционерах, так как собирательство современного искусства накладывает на них определённую ответственность". Грубо говоря, арт держится на трёх опциях: это государство с музеями, галереи и коллекционеры. Почему вы ответственность приписываете именно коллекционерам, а не государству и музеям и той политике, которую проводит государство?

  Ралко: В том интервью мы говорили, вероятно, именно о коллекционерах. Что совершенно не снимает ответственности с государства. Государство должно вкладывать деньги, и большие деньги, именно в современное искусство. Иначе это государство неполноценно. Галереи должны заниматься своим делом. Дело в том, что у нас неправильно формулируют функцию коллекционера. Любой человек, который хочет украсить свой дом и покупает картины для того, чтобы повесить на стены, или всё, что угодно, инсталляции, это не коллекционер. А коллекционеры – это нечто другое. Любая коллекция вписывает какие-то строчки в историю. И коллекционер, если он себя называет себя коллекционером, это, действительно, определённая ответственность. И многие этого не понимают.

 Влащенко: То есть если ты собираешь коллекцию, то ты, таким образом, пишешь летопись времени. Вот в России та политика, которую вело государство по отношению к Эрмитажу, фактически сделало Эрмитаж не только большой площадкой коллекций искусства, но и научной работы, формирования новых смыслов. Эрмитаж стал центром художественной и культурной жизни России в принципе. Вот почему у нас наш Национальный музей не смог стать таким центром?

 Ралко: Потому что наш Национальный музей, видимо, занимается какими-то другими вещами. У нас искусство современное, искусство концептуальное понимается музейными функционерами как нечто второстепенное. Но сейчас многое изменилось в Национальном музее.

 Влащенко: А что там изменилось?

 Ралко: Изменилось руководство. Но дело в том, что это всё огромная система. И музейная система как-то сразу накладывает свой отпечаток. Мне кажется, что даже когда там появляются новые люди, они сразу же превращаются в старых музейных работников.

 Влащенко: Посещая разные музеи мира, я заметила, что там смотрители и экскурсоводы, все исключительно молодые люди. У нас, в основном, это бабушки. А чем объяснить это? Это только вопрос зарплаты?

 Ралко: Такое советское наследие. То, что висит в музее, то, что происходит в музее, должно быть строго лимитированным, проверенным, утверждённым свыше. Музеи у нас – мёртвые. Даже если там проходят какие-то интересные проекты, вся система остаётся мёртвой.   

 Влащенко: На сегодняшний день мы имеем достаточно теневой рынок, где никто не платит налоги, где непонятно, кто у кого что купил, где аукционы носят довольно странный характер. Как вы считаете, как можно сделать так, чтоб этот рынок упорядочить, чтоб он, наконец, стал европейским рынком?   

 Ралко: Человек, который покупает искусство, должен иметь какие-то скидки в плане   налогов. Образовательная система, которой нет… Это всё очень фрагментарно, то, что происходит. Люди не понимают, для чего им покупать искусство, и что в этом хорошего. И потом всё-таки отношение к искусству, не как к какому-то декоративному предмету,   которым можно украсить свой быт, а к чему-то более серьёзному. Это касается не только искусства, которым мы занимаемся, но и книги тоже мало кто читает. Вначале это был для меня культурный шок. Но я всё чаще и чаще встречаю очень состоятельных людей, которые вообще не читают книги.

 Влащенко: В Киеве огромное количество так называемых галерей. Галерея, как мне кажется, это частный музей, где должна быть научная жизнь, где должны работать люди, которые формируют какие-то смыслы и мейнстримы. Но сейчас наши галереи – это комиссионные магазины по продаже картин.

 Ралко: Не все. 3-4 галереи сложно назвать комиссионными магазинами.

 Влащенко: А какие?

 Ралко: Это "Карась", "Боттега". Очень быстро набирает обороты Гудимов.

 Влащенко: Три галереи на весь Киев это всё-таки маловато, согласитесь.

 Ралко: Это безобразно мало для такого города. Если сравнить, например, с Берлином.

 Влащенко: Берлин один из центров художественной жизни.

 Ралко: Ну, в почему Киеву не быть центром художественной жизни?

 Влащенко: Я – за. А что мешает, я должна у вас спросить. Почему у нас не возникают галереи, почему они не могут работать в европейском смысле? Почему закрылась Березницкая? Она же профессионал, она же знает, как правильно это сделать.  

 Ралко: Они не выживают. Потому что, на самом деле, если галерея это не комиссионный магазин по продаже картин, то галереи практически нигде не выживают только за счёт продажи произведений искусства. Всё равно нужны какие-то дополнительные источники финансирования.

 Влащенко: Нужны меценаты? На Западе же меценаты поддерживают.

 Ралко: Либо у хозяина галереи есть какой-то дополнительный бизнес, и он частично вкладывает деньги в галерею. Есть галереи, которые организовывают аукционы и продают уже такие проверенные вещи, как старое искусство, классический авангард, например. И за счёт этих продаж они вкладывают уже в современное искусство.

 Влащенко: Что происходит с рынком подделок? В мире аматоров говорят, что в Европе есть такие высококлассные художники, которые рисуют копии великих произведений искусства, выдавая их за подлинники и продавая за безумные деньги. По вашим оценкам, сколько подделок на рынке в процентном отношении?

 Ралко: Я могу только предполагать. Я думаю, что их достаточное количество.

 Влащенко: Потому что у каждого нашего мецената висит подлинник Маковского, Пикассо. И мне кажется, что на самом деле, люди заблуждаются на этот счёт.

 Ралко: Потому что наши меценаты, которые покупают либо подлинник, либо подделку   Маковского, они вкладывают деньги в эту вещь как в некую ценную бумагу. Они сразу же считают, за сколько её можно будет продать в случае чего. Ну, что я могу сказать? Нужно покупать работы у современных художников, потому что можно ошибиться. Но с другой стороны, это действительно интересно, это азарт.   

 Влащенко: Если аукционный дом продал подделку, и выясняется, что это подделка, есть ли какое-то наказание через суд, какие-то санкции?

 Ралко: Это зависит от степени коррумпированности этой области. Я думаю, что процент наказуемости таких действий, он, конечно, гораздо больше, чем у нас.

 Влащенко: А были такие громкие дела, когда аукцион возвращал деньги?

 Ралко: Не помню.

 Влащенко: Украинская экспертная среда и среда кураторов: насколько они квалифицированы? Есть ли у нас специалисты в этой области?

 Ралко: Специалисты есть, но их очень мало.

 Влащенко: Кого вы можете назвать среди кураторов европейского уровня?

 Ралко: Здесь мало что изменилось. Имеет смысл прислушаться к советам Саши Соловьёва.

 Влащенко: Что это за проект "Дневник", которым вы сейчас заняты?

 Ралко: Это называется "Киевский дневник". Я его начала рисовать примерно параллельно с началом наших событий. После того как я изо дня в день реагировала на это как гражданин,  я поняла, что должна как-то отрефлексировать какие-то события как художник. И так как не было возможности и моральной готовности делать что-то серьёзное и большое, я начала дневниковую форму. Я обращаюсь к ней не первый раз. У меня был "Китайский эротический дневник", "Школьная цигейка". Очень много листов А4 с небольшими рисунками.

 Влащенко: Территория женщины это всегда почему-то территория драмы. По-настоящему смешного в женском творчестве всегда очень мало. У меня возникло такое ощущение, когда я смотрела ваши работы.

 Ралко: Искусство это ни в коем случае не сублимация. Это не связано только с женским искусством. На самом деле, ответы на какие-то жесты художника ищут в его личной жизни.  Женщин много, и геев много, и больных много, а художников, их – единицы. Поэтому каждый художник берёт как материал какие-то фрагменты из собственной жизни, со своей территории.

 Влащенко: Мне просто кажется, что иронии и юмора в мужском художественном мире больше, чем в женском.

 Ралко: Потому что в женском мире находится жизнь и смерть. Это всё очень связано воедино. 

 Влащенко: Для многих художников Крым это сакральное пространство. Я знаю, что вы и ваш муж, Володя Будников, много времени проводили в Крыму.

 Ралко: Для нас это просто личная трагедия, Потому что я, на самом деле, совершенно не представляю, как сейчас туда поехать. Мы каждый год проводили там месяца по 2, по 3. Мы очень много там работали. И, кстати, провели там всю зиму и весну за год до аннексии Крыма. Володя потом сделал проект мой "Крым, наш Крым". А тогда он вдруг нарисовал очень странные вещи: очень конкретные крымские пейзажи (ялтинские, гурзуфские), но как бы на большой дистанции. Меня это просто поразило, потому что это было не очень характерно для него. Он нарисовал это, как мираж. Как сквозь пелену. Это было, как предчувствие.   

 Влащенко: Где для вас находится источник энергии? Откуда вы берёте силы творить?

 Ралко: Наверное, в каких-то переменах в жизни. Хотя это и для меня тайна огромная. Мне сложно какие-то зависимости найти от конкретных вещей.

 Влащенко: А роль личного (мужчины, женщины, любовь, секс), это всё, как источник вдохновения, в литературе преувеличено или на самом деле это тоже играет какую-то роль?

 Ралко: Очень индивидуально. У кого как. Художники совершенно свободны. Они берут вдохновение, откуда угодно. Мне кажется, правил нет.

 Влащенко: Спросите у меня что-нибудь.

 Ралко: Может ли искусство внести какие-то изменения в судьбу конкретного человека?

 Влащенко: Мне кажется, что только оно и может. По крайней мере, в моей жизни что-то по-настоящему меняло только то, что я увидела, прочитала, прочувствовала. Я от искусства переживаю больше, чем от контакта с людьми. Я думаю, что есть ещё много таких людей.

С нами сегодня была Влада Ралко, человек, на которого приятно смотреть, человек, который очень талантлив в том, что делает и, наверное, даже в том, что он говорит. Спасибо большое.   

 Ралко: Спасибо. 

Источник: 112.ua

видео по теме

Новости по теме

Новости партнеров

Загрузка...

Виджет партнеров

d="M296.296,512H200.36V256h-64v-88.225l64-0.029l-0.104-51.976C200.256,43.794,219.773,0,304.556,0h70.588v88.242h-44.115 c-33.016,0-34.604,12.328-34.604,35.342l-0.131,44.162h79.346l-9.354,88.225L296.36,256L296.296,512z"/>