banner banner banner banner

Борис Тодуров: Сегодня врачи первички получают деньги за подписанные декларации, а не за вылеченных больных. Это что, реформа?

Борис Тодуров: Сегодня врачи первички получают деньги за подписанные декларации, а не за вылеченных больных. Это что, реформа?
112.ua

Борис Тодуров

Украинский врач-кардиохирург, директор Киевского городского центра сердца

Спивак: Сегодня у нас "Відверта розмова", мужской разговор. Я нахожусь в гостях у замечательного человека, в очень интересном здании. Итак – Борис Михайлович Тодуров, Институт сердца. Наш великий кардиохирург.

Здравствуйте, Борис Михайлович. Вы человек, гражданин, спортсмен, врач, целитель. Попытаемся сегодня разобраться, кого в вас больше. У меня есть папка, в которой кое-что на вас есть. Родились вы в Киеве, 2 января?

Тодуров: Да, в 1965 году.  

- Вы коренной киевлянин?

- Наверное, меня можно считать коренным киевлянином. Мои родители не родились в Киеве – они приехали в Киев в 50-е годы из Мариуполя Донецкой области. Считается, что коренной – это когда второе поколение. Мои дети уже точно коренные киевляне. А родители мои родились в мариупольской Ялте – это греческое село. Они 32, 33-го года – самые тяжелые годы, пожалуй, для Украины. После окончания училища мой отец работал помощником машиниста, а потом уже – инженером на разных производствах. Довольно долго мы жили на Севере – там он работал.

- А где вы там жили?

- Иркутская область, город Усть-Кут.

- Ваша мама врач?

- Мама 45 лет проработала педиатром на скорой помощи. А мой дед прошел всю войну, демобилизовался в 1946 году. Был танкистом, дважды горел в танке. Долгое время лежал в госпиталях, награжден двумя медалями "За отвагу". И когда он лежал в госпиталях, он так проникся уважением к врачам, что после того как вернулся с войны, поставил перед собой цель, чтобы старшая дочь поступила в мединститут. И она поступила, тогда в городе Сталино, нынешний Донецк, и окончила его в 1959 году. По распределению приехала с отцом в Киев. Все мои братья и сестры, двоюродные – все медики.

- Ваш старший брат Иван профессор, Заслуженный врач Украины, общий хирург. Супруга ваша, Елена, и двое детей – Михаил и Наталья. Можно о них два слова?

- Миша сейчас интерн, кардиохирург, занимается ангиографией, очень успешно. Сутками торчит в операционной – он очень увлеченный. А дочь на 9 лет старше его, у нее уже двое своих детей-школьников. Она кардиолог, защитила кандидатскую диссертацию и работает на кафедре.

- Как это произошло? Не силой же вы их тащили в медицину? Как в семьях происходит преемственность поколений?

- Это среда, в которой вырастаешь. У нас в доме было много врачей, традиционно, потому что это были мамины друзья, коллеги. Я ходил к ней на центральную станцию скорой помощи. Там были "детские" бригады, эти все люди приходили к нам домой. Я с детства слышал рассказы о том, какие драматические случаи произошли на дежурстве. Конечно, пропитываешься всем этим, и этот врачебный дух служения своему делу захватывает. Так же и мои дети. Все мои друзья – врачи. Они бывали у нас дома, и дети сидели и слушали о пересадках сердца, об операциях.

- А можно стать классным врачом без призвания? Судя по тому, что вы рассказали о ваших детях, это их призвание? Это уже заложено в них?

- Это династия, как в любой другой профессии. Сейчас это называется коррупцией, когда отец работает с сыном в одном учреждении. Раньше это называлось нормальным словом "династия", когда отец передавал сыну ремесло, которому он учился всю жизнь и которое освоил в полной мере. Ты же передаешь не только "рукоделие", а и свое внутреннее состояние, передаешь отношение к профессии. Ты передаешь отношение к своим коллегам, к своим пациентам. И это важно, чтобы с тех лет, когда он еще только идет в медуниверситет, он уже представлял себе, как он должен общаться со своими коллегами, с пациентами. Потому что когда в нашу сферу приходят случайные люди, которые этому не обучились изначально… кто-то набирается и пропитывается этим, а кто-то – нет.

112.ua

- Династия от коррупции отличается тем, что династия  это когда из поколения в поколение передают ремесло.

- Я на полном серьезе собираюсь подключить депутатов и убрать из закона о коррупции семейные династии –  преподавателей и учителей. Потому что нет никакой коррупции в том, что отец хирург обучает за столом своего сына хирургии. Это подпадает под норму закона. И я не могу сегодня своего сына поставить рядом с собой. Пока он в интернатуре – он здесь крутится, а как дальше я смогу передать ему свою хирургию, я не представляю. Еще полтора года он может быть учеником, и все.

- А вы когда решили для себя, что будете врачом?

- Это было в 8 классе, когда мой брат уже был  студентом мединститута – сначала Иркутского, а потом перевелся в Киев. И когда вся его компания собиралась у нас дома (а у нас всегда был очень гостеприимный дом – все праздники почему-то праздновали у нас, в этой маленькой трехкомнатной квартирке 39 метров), и туда набивалось по 30 человек студентов и всем хватало места, а я слушал их разговоры – и у меня просто дух захватывало. А это студенты, 3-й курс, они все уже себя чувствуют врачами, уже какие-то клинические словечки пошли, ты уже этим пропитался и хочешь быть в этой компании.

- Это потрясающе, когда мальчик или девочка в 14-15 лет могут точно обозначить свою миссию, свою будущую профессию. У вас какие-то хобби были?

- Значки собирал. У меня весь ковер был завешан. На Владимирской горке был негласный рынок, и там можно было их и купить, и продать. Часть коллекции еще сохранилась с того времени. У меня есть такие редкие значки – 60-70-х годов.

Новости по теме

- Судя по всему, вы занимаетесь спортом долго, регулярно и системно.

- Сейчас уже не системно. В студенческие годы занимался тяжелой атлетикой. Гиревой спорт, штанга, бодибилдинг. Я не был профессиональным бодибилдером, но свои 15-17 раз я подтягивался. На одной руке подтягивался два раза. А сейчас я подтягиваюсь 10-12 раз каждый день. Я тренируюсь каждый день. У меня в раздевалке стоит турник. Я сегодня почти три часа простоял за операционным столом – оперировал аневризму аорты. Оседают чуть-чуть позвонки, поэтому мы поставили турник прямо в раздевалке, перед входом в операционную, и там ребята висят, спину вытягивают. А я просто подтягиваюсь после операции.

- В маленькой комнате отдыха, в кабинете Бориса Михайловича я обнаружил только штангу и гантели, и никаких коллекций дорогого виски. Ваши помощники сказали, что ваше пристрастие последних лет коллекция микроскопов.

- Когда-то в Германии, где я много стажировался, я на блошином рынке купил микроскоп Carl Zeiss. Он был в хорошем состоянии, и его так дешево продавала старушка, что я его купил просто для антуража. А потом я купил еще один уже другой фирмы. А потом мне стали их дарить – и мои пациенты, и мои друзья. В коллекции есть очень редкие микроскопы. Можно купить микроскоп, которому 120 лет, за 20 евро.

- А можно сказать, что сегодня вы коллекционер микроскопов?

- Нет, я бы сказал, что это такое легкое увлечение. И я его уже никак не стимулирую – просто мне периодически дарят какие-то новые микроскопы. У меня их уже более сотни.

- А "коллеги" есть у вас по этому увлечению?

- Есть. Но, наверное, сейчас у меня самая большая коллекция – более 100 микроскопов.  

- А рыночную стоимость этой коллекции вы знаете?

- Ни разу не пытался посчитать. Есть микроскопы очень редкие, например, те, которым более 100 лет. Но они все сделаны по оптической формуле Carl Zeiss, и большинство из них в рабочем состоянии. Я не знаю, смогут ли нынешние девайсы через 100 лет работать так, как эти микроскопы.

- В 1987 году вы окончили университет и начали работать. 2003-2006 годы – вы замдиректора по трансплантологии Национального института сердечно-сосудистой хирургии им. Н. М. Амосова. 

- Я 13 лет проработал в институте Амосова. Меня на работу принимал сам Амосов в 1987 году. Я был принят на работу младшим научным сотрудником и буквально через три месяца уже сделал первую свою операцию. Я был очень настырный парень. В 22 года я окончил мединститут. Так как с шести лет пошел в школу, то окончил его на год раньше.

- А в армии вы не служили?

- А это был такой стимул – пойти в школу в шесть лет, чтобы иметь потом два года для поступления в институт. 

- Вы или ваши родители были настолько прагматичны уже тогда, когда вам было 6 лет?

- Просто в 6 лет я уже свободно читал и очень хорошо считал. И мама решила, что если я уже свободно читаю книги, чего меня держать дома. Школа находилась в ста метрах от дома. Когда в институте Шалимова организовали Институт трансплантологии, меня перевели туда из института Амосова. Этот перевод не был добровольным, потому что я не хотел уходить из института Амосова. Но директор волевым решением определил, что он не может отдать какого-то послушного – "я должен отдать лучшего". А я не был очень послушным подчиненным. В 1999 году меня пригласили в Египет оперировать детей. Директор мне сказал, что он против того, чтобы я ехал с бригадой оперировать в Национальный институт сердца в Каире. А к этому времени мы уже все оформили отпуск и поехали, прооперировали 16 детей, без потерь, и получили письмо-благодарность от министра здравоохранения Египта.

- И это было всего через 12 лет после окончания института?

- Да, я еще пацан был совсем. Я приехал, принес ему это письмо и после этого был отстранен от операций. Потом меня вернули. Я не был очень покладистым подчиненным. К тому времени я уже самостоятельно оперировал новорожденных, притом самые сложные пороки. И когда появилась формальная возможность перевести меня в какой-то другой институт, меня туда перевели. В этом институте не было ничего для кардиохирургии – ржавая лампа, ржавый стол, вообще никакого оборудования. Со мной пошла моя бригада, посмотрели на это "пустое место" и сказали, что все сделают. В первую неделю я взял микроавтобус в аренду, поехал в Германию по своим друзьям, где я много стажировался, и привез оттуда очень много разного оборудования и "расходки". За первый год мы сделали только 26 операций. Я на то время был уже самостоятельный хирург, который делал 300 операций, а за целый год всего 26 – не на чем было оперировать. А через пять лет у нас уже был поток: 800 операций мы делали на одном столе – мы делали три операции в день. Мы работали с утра до ночи – и 8 лет в таком режиме. Там мы сделали четыре первые трансплантации сердца.

112.ua

- А что у вас связано с Германией? Когда вы настолько близко познакомились с Германией?

- В 1997 году я поехал на трехмесячную стажировку в то время в самый современный кардиохирургический центр в городе Бад-Ойенхаузен. Стажировку проплатила одна компания, которая поставляла оборудование в нашу страну. И мы втроем, три специалиста: я, Виталий Гнатовский, Анатолий Руденко – три месяца прожили практически в этом госпитале. И ассистировали с утра до ночи. На тот момент там была самая современная кардиохирургия.  Они делали 150 пересадок в год, ставили механические сердца, оперировали новорожденных и делали 3000 операций с искусственным кровообращением в год.

- Какое впечатление на вас все это произвело?

- Я понял, что предыдущие 13 лет в кардиохирургии я прожил зря. Потому что вся та школа, которую я освоил за то время, была школой ошибок. Это было очень полезно, потому что мы начинали с летальности в 25%. Я работал в детском отделении, пришел туда в 22 года. Почти каждый четвертый ребенок в детской кардиохирургии умирал. В день проводилось 5-6 операций, и 1-2 покойника. А после операции надо выйти и сказать об этом родителям: ваш ребенок умер на столе. Это были очень драматичные, это были черные страницы кардиохирургии, когда не было оборудования, не было знаний, не было опыта. Тогда же был железный занавес – никто за границу не ездил. Максимум, что можно было, – поехать в институт Бакулева, в Москву, и там что-то посмотреть, потому что они ездили за границу. Когда я туда попал, я понял, что это Марс, что это другая планета. Это другое отношение к медсестрам, вообще вся хирургическая культура другая, даже по отношению к нам. Меня, молодого специалиста, пригласил директор клиники к себе домой. И директор клиники, профессор Керфер, специалист номер один в Европе, сказал: приходи ко мне на ужин. Такое было отношение ко всем молодым хирургам, таким отношением он показывал нам, как нужно относиться к своим молодым коллегам. Он это делал демонстративно и, наверное, специально. Он был тогда очень занятой человек, но находил время, чтобы нас, коллег из Украины, принимать у себя дома, и не один раз. Он нас угощал, разговаривал с нами, передавал нам какие-то этические нормы поведения.  Мы тогда для него по рангу были ниже санитарки. Я потом каждый год ездил к нему на неделю, на две. Я уже жить не мог без этого Бад-Ойенхаузена. А через три с половиной года я сделал первую пересадку сердца в Украине – в 2001 году. А они в Баден-Ойенхаузене делают по 150 каждый второй день. И когда я приехал к нему, а он уже знал, что я сделал пересадку, сидят его коллеги за столом, и я сказал: профессор, благодаря вам и вашей школе я сделал первую пересадку в Украине. Эти ребята засмеялись – большое достижение. А Керфер был у нас, видел ситуацию, условия и сказал: вы зря смеетесь, вы бы в его условиях не сделали бы даже и простой операции.

В Бад-Ойенхаузене до 12 часов все говорят друг другу: "Доброе утро". После трех месяцев я приехал из Германии, иду по институту и всем по привычке говорю: "Доброе утро".  А на меня все смотрят, как на идиота. А потом профессор Ситар меня остановил и говорит: "Что ты как идиот, всем с утра – "Доброе утро". Ну какое оно доброе, два покойника с утра. Прекращай это – ходи с нормальным лицом". Но это "Доброе утро" из Германии – оно осталось. И до сих пор, когда я иду по клинике, я со всеми здороваюсь. Традиции коллегиального общения – это даже больше, чем традиции хирургии.

Новости по теме

- У нас они отсутствуют, по-моему, до сих пор.

- Я вам расскажу интересную историю о коллегиальном общении. Когда я первый раз попал в Америку, наверное, в 2000 году, я попал в штат Висконсин, в Милуоки, в частную клинику. Там был очень старенький профессор, который уже откровенно халтурил. Я как-то вышел после его трехчасовой некачественной операции и говорю главному кардиохирургу, который нас принял: он так плохо оперировал, как вы ему пациентов посылаете? Он говорит: "Ты даже вслух такого не произноси, у нас не принято говорить о своем коллеге. У нас не принято давать оценку, хорошо он оперирует или нет. Ему государство США дало лицензию на проведение операций. И никто не может обсуждать, кроме специальной этической комиссии, результаты его операций. Тебя могут привлечь к суду за твои высказывания". Я ему говорю: "Но, когда вы между собой общаетесь, вы же как-то оцениваете своих коллег?" Он говорит: "У нас есть условные сигналы. Если мы не рекомендуем какому-то человеку пойти к этому хирургу, мы говорим: у него хорошие результаты. Это означает, что я формально его похвалил, но лучше к нему не ходить". Это тоже часть деонтологии и часть коллегиального общения. И таких моментов на самом деле очень много.

- Вы все делаете быстро? В чем секрет, что вы быстро, а кто-то медленнее?

- То, что я по жизни все быстро делаю, в этом есть определенная подоплека. Мой отец ушел из жизни в 49 лет – многого не успел. И у меня где-то подсознательно это висит, что в любой момент это может случиться, поэтому надо успеть. Что касается чисто технических вещей, таких как операция, то ее надо делать реально быстро. Большинство наших операций делается в условиях остановки сердца, в условиях искусственного кровообращения.  Как только ты остановил сердце, каждая лишняя минута, потраченная на операцию, это минус к выживаемости. Это лишняя травма крови, лишняя гипоксия миокарда, лишнее повреждение мозга. И чем быстрее ты запустишь сердце, тем меньше осложнений будет у пациента и тем больше у тебя будет выживаемость. Это не просто кураж – взял и сделал быстрее, чем другие. Это только в интересах пациента – сделать качественно и быстро. Особенность кардиохирургии состоит в том, что у тебя нет времени переделывать. Ты должен быстро, но качественно пришить заднюю стенку аорты – потом ты ее просто не достанешь. Или, когда ты делаешь трансплантацию сердца, у тебя очень ограниченное время, потому что   потом невозможно запустить сердце, которое ты пересадил. Нужно один раз наложить весь шов так, чтобы потом ничего не потекло. Если там потечет и придется переделывать, то сердце ты уже не запустишь. Поэтому, этим "рукодельным тренингом" я занимался с самого начала.  

- Я так понимаю,  что  это некое  сочетание – ваше внутреннее  понимание необходимости это делать быстро и черта вашего характера.

- Это передается на механизм работы всего нашего института. У нас бывает 15 операций в день. Но, когда строили этот институт, никто не рассчитывал, что мы будем так интенсивно работать. Нам сделали всего 5 операционных. А нам нужно в каждой операционной сделать три операции в день. Если кто-то делает что-то медленно – он задерживает всех остальных. Нам нужно уложиться в рабочее время, чтобы санитарки, медсестры не сидели здесь до 9-10 вечера. Нужно вложиться хотя бы до пяти.

- С 2006 по 2008 год вы были инициатором создания Института сердца?

- Не совсем так. Один из начальников городской медицины получил инфаркт, и в условиях городской клиники ему не смогли оказать должную помощь. Он вынужден был поехать в Мюнхен, там ему поставили 10-12 стентов. Когда он вернулся оттуда, он заразил идеей Омельченко Александра Александровича – построить в Киеве кардиоцентр. За одну ночь на этом месте вырубили 500 сосен, залили бетонную плиту, чтобы не бить долго сваи. Сан Саныч выделил деньги, за что ему большое спасибо, как и тому человеку, который уже ушел из жизни, но это памятник им, прижизненный. На момент, когда они уже начали строительство, у них не было директора, не было главврача для этой клиники.  Они предложили сначала институту Амосова: дайте специалиста, потом еще кому-то. Но никто не верил, что здесь когда-то будет кардиохирургия – никто даже не приезжал смотреть. Потом пришли ко мне: ты же уже делаешь пересадки, ты уже что-то показал, ты на слуху. Давай, может, ты попробуешь. Я приехал, посмотрел, посмотрел проект, сделал поправки в проект на полтора миллиона, потому что они начали строить на свое усмотрение, без понимания. Я полтора года работал здесь главным прорабом. У меня была бамбуковая палочка, я вечером приезжал и палочкой выстукивал уголки плиток. Там обычно не кладут раствор, а потом каталка едет и проваливается. Там, где был звук пустоты, я перочинным ножиком плитки поддевал, и полкоридора у меня было поддетых плиток. С утра строители приходили, и им приходилось все это укладывать по новой. Ругались страшно.

- Вы, как руководитель, жесткий, авторитарный? Как о вас говорят?

- Да я сама доброта. Наговаривают. То же самое было с туалетами, с душевыми кабинками, с операционными: я ходил, как надсмотрщик, и все время поправлял. Я их заставил поехать в Германию – 30 человек, инженеры, все субподрядчики. Мы три дня ходили по Мюнхену, смотрели мюнхенский Herzzentrum. С планом была такая ситуация, что они приехали в Мюнхен и говорят: "Мы хотим такой же центр построить". Директор говорит: "Не проблема. Вот есть проект, вы можете его купить за 9 млн евро". Таких денег на рабочий проект у них не было, они пофотографировали планы пожарной эвакуации, и эти планы стали основой для строительства этой клиники. Так строили эту клинику – это маленькая копия Herzzentrum в Мюнхене. Мы с ними дружим до сих пор, рассказали им наш секрет, они посмеялись. Профессор Ланге приезжает сюда из Мюнхена, мы вместе оперируем, много интересного делаем. Нужно отдать должное Сан Санычу – он приезжал много раз, контролировал.

- Вы имеете в виду Омельченко? Он тогда мэром был.

- Да. За полтора года, в три смены, круглосуточно, эта клиника была построена – 37000 квадратных метров. Под ключ. 60% стоимости – это внутреннее наполнение. Это кислородные линии, компрессоры, оборудование и прочее. При желании это, оказывается, возможно. А потом пришел Черновецкий, и эта клиника стояла пустая, и мы никак не могли ее открыть. Пока не прошли перевыборы, и Омельченко упрекнул Черновецкого, что клиника стоит, я ее построил, а ты ее так и не открыл. И меня вызвала одна из заместителей Черновецкого: в следующий четверг вам нужно сделать первую операцию. Я говорю: в следующий четверг никак не получится. Кроватей нет, лицензий на наркотики нет, ничего нет. Она говорит: мы докупим. Но у нас выборы через три недели, и в следующий четверг вы должны сделать первую операцию. А меня еще не назначили. Она говорит: "Садитесь, пишите расписку, что я, Борис Тодуров, обязуюсь в следующий четверг сделать первую операцию в Институте сердца.  В противном случае я не буду руководить этой клиникой". Я говорю: "Вы издеваетесь?". Она говорит: "Я вполне серьезно. Если вы это не напишите, я вас увольняю, и вас просто не назначают". Я написал расписку, отдал ей. Мы сделали первую операцию, все прошло гладко. На следующий день после операции я пришел к ней, она мне отдала расписку, которую я тут же порвал. Жаль, надо было сохранить – историческая штука. Сейчас мы делаем уже 6200 операций в год.

- Злые языки утверждают, что во времена правления Черновецкого от вас требовали откат от прибыли института – 30%.

- Было такое.

 - И, по моей информации, это было не только во времена команды Черновецкого, но и команды Януковича, Богатыревой и т. д.

- Нет, с командой Януковича и Богатыревой у нас не было подобных ситуаций. Могу сказать, что Богатырева нас очень поддерживала. У нее было особое уважение к нашему институту, и, как только можно, она поддерживала нас. А от Черновецкого пришли какие-то люди и сказали: "У нас так принято". Вы уже "оперились" – пора делиться.  Я сказал: "Извините, если вы хотите что-то заработать, то, пожалуйста, оформляйтесь на работу, ассистируйте" – включил дурака.

- Вам угрожали? Говорили, что уволят?

- Всякое бывало. Были очень неприличные вещи, от его замов, но, в конечном итоге, все решилось полюбовно.

- В 2016 году вы говорили: "Я очень болезненно воспринимаю отзывы, особенно несправедливые". Почему вы это говорили? Вы очень чувствительны к критике?

- Я не смог стать толстокожим за эти годы. Вообще врачи имеют некую защитную реакцию от всяких драматических ситуаций, с которыми они сталкиваются. В том числе и частые смерти, которые мы видим. Врачи становятся циниками, и они этого не скрывают. Я почему-то не стал таким циником. У меня сохранилась "тонкая кожа". Иногда вообще "без кожи" себя чувствую, как Высоцкий пел. Если критика справедлива, то я нормально реагирую. Но когда это какая-то политическая игра или что-то еще… Представьте себе ситуацию: я отработал два года, как прораб, и вот приходит время моего назначения. Один мой коллега, высокопоставленный, тоже кардиохирург, берет своего другого коллегу, который никакого отношения к этой клинике не имеет, из одного уважаемого института, и идут к Черновецкому, через высокопоставленного депутата. Идут и говорят: "Ты там клинику открыл – назначь директора". А я уже расставил мебель, привел команду. Черновецкий говорит: "Да вообще не вопрос, какая мне разница, кто там будет директором. Ты хочешь – будь директором". И совсем случайно этот человек попадает к женщине – заместителю Черновецкого, которая начинает с ним разговор. И спрашивает его: "А как вы собираетесь работать?".  И тут его прорывает – и он всю свою больную фантазию выливает ей на голову.  Она пошла к Черновецкому и говорит: "Вы что, этого идиота хотите назначить директором?". Он говорит: "Ну попросили, надо назначить". При всей сложности моих отношений с этим замом я ей, в конечном итоге, обязан тем, что она спасла институт от такого назначения. Это сделал мой товарищ, с которым я с 1987 года сидел за одним столом в ординаторской и провел с ним за одним столом сотни операций.

- С какого года вы директор Института сердца?

- С 2007 года.

- А в 2013 году  что-то новое открылось?

- Мы были городским центром, и город просто прекратил нас финансировать вообще. И я тогда задался целью уйти в МОЗ. Сделать нашу клинику не городской, а общенациональной. Поскольку 60% пациентов было со всей Украины, мы нарушали Бюджетный кодекс. Меня все время наказывали, КРУ приходила: как это вы с Мариуполя ребенка оперируете – вы городская больница?  Я три раза выступал в Киевраде, выслушал все, что обо мне думали, что я "ворую" лучшую клинику из города и т.д. Но мы добились этого – и стали республиканской клиникой. Сейчас это Институт сердца МОЗ Украины.

- 13 тыс. операций. Это правда?

- Уже почти 14 тыс.

- Правду ли говорят, что в вашем институте процент неудачных операций ниже, чем в европейских клиниках, менее 1%?

- Не совсем так. Есть простые операции, где, действительно, у нас летальность очень низкая. Но, поскольку мы для многих пациентов являемся последней инстанцией, то у нас очень много повторных и сложных операций. Поэтому мы работаем на среднем уровне немецкой статистики.

112.ua

- Вы впервые провели трансплантацию сердца. В 2016 году вы впервые провели трансплантацию механического сердца. А что там за история была, что эта операция стоила 120 тыс. евро?

- На одно из ток-шоу меня пригласили рассказать о трансплантации сердца. На этой программе была молодая женщина, мать-одиночка. В ходе этой программы ко мне подошел ее 9-летний сын и сказал: "Доктор, спасите мою маму, она умирает". У нее было огромное сердце, которое еле-еле сокращалось. И я задался себе целью доказать, что мы сможем ее спасти. Пересадки на то время не было, не было доноров – и мы придумали поставить механическое сердце. На тот момент никто в Украине механических сердец не ставил. Мы поехали в Германию на стажировку, потому что для того, чтобы ставить здесь, нужно получить лицензию. Для этого мы прошли стажировку в Берлине: четыре человека поехали в Польшу, прошли практические занятия, поучаствовали в двух имплантациях, потом получили лицензию, приехали и попросили компанию, которая единственная в то время зарегистрировала это сердце в Украине, под нас, чтоб они быстро завезли. Денег не было. Я пришел тогда к министру, известной даме, и попросил немного денег – первая имплантация сердца. Но…

- Известная дама, это Ульяна Супрун, – отдельная страничка в жизни Бориса Михайловича.

- У меня на то время было довольно много подписчиков в FB, я разместил фотографию Люды Филяренко и написал, что мы собираем деньги. Пошел поток по 5-10 гривен. Понятно было, что это студенты и пенсионеры. Было несколько серьезных людей, которые просто принесли в конверте и попросили не называть фамилий. Довольно хорошо помог нам Виталий Кличко. Он тоже просил его не называть, чтобы это не афишировать.  Но могу сказать, что на то время он нас просто выручил. Осталось собрать еще какую-то сумму, и он прислал человека и поставил последнюю точку.  Я бы с удовольствие рассказал еще о трех людях, которые на то время занимали довольно высокие посты и очень нам помогли финансово. Мы успели, наверное, в последний день – она была уже умирающая больная и лежала на больших дозах адреналина. Вот, вот – и сердце бы остановилось. Мы собрали половину суммы, и я позвонил в Берлин. Сказал, что у нас умирает пациентка, пожалуйста, привезите. И они привезли за полцены, отдали. И я еще полгода собирал деньги через FB, через разные фонды. Ему сказали, что есть украинская бригада, которая сделала 16 операций, и выходила всех. И он просит нас вернуться в Каир, чтобы посмотреть этого внука (у недоношенного маленького ребенка три порока). Я посмотрел и сказал, что, в принципе, можно оперировать. Но в этой государственной клинике, в Национальном Институте сердца, нет инструментов и оборудования для таких маленьких детей. В одной частной клинике мы были на экскурсии, и там все это было. Я говорю: "Давайте там прооперируем". Дедушка мне говорит: "Я государственный человек. Как вы себе это представляете? Все люди оперируются здесь, а мой внук будет оперироваться в частной клинике? Это недопустимо". Второй человек в государстве мне говорит, что это недопустимо, что люди скажут? Вот эта фраза тогда, в Египте, для меня звучала дико. Тогда приняли решение: все оборудование из частной клиники перевезти сюда, что бы люди ни сказали… и ночью, в 12 часов, я начинаю операции. Мухаммад, главный кардиохирург, говорит мне: "Я буду тебе ассистировать". Я говорю: "Ты взрослый хирург, а там очень тонкие движения. Я в очках с четырехкратным увеличением. У тебя даже очков таких нет". Он говорит: "Нет, это дело политическое, я должен стоять рядом". А дедушка стоит за таким большим стеклом и смотрит, как мы оперируем. Операция прошла гладко, правда, во время операции была остановка сердца на несколько секунд. После операции я выхожу, дедушка говорит "спасибо, доктор" и уходит. А до того я спрашивал, что с нами будет, если будет неудача. Он ответил: "Аллах дал – Аллах взял". В Египте нет патологоанатомических отделений, врачей никогда ни при каких обстоятельствах не обвиняют в каких-то ошибках.

Новости по теме

- Врачи неприкасаемы?

- Неприкасаемы. Мухаммад мне сказал: "Если бы ты сейчас сказал, что ты хочешь остаться здесь главным кардиохирургом, то меня бы сняли, и ты бы был". Мы уехали, мальчик выжил, Мухаммад стал там еще более главным, после того как ассистировал на этой операции, дела его пошли вгору. 

- Ульяна Супрун, 2017 год, январь. Вы записываете видеообращение открыто, не побоявшись, в котором поддаете жесткой критике медицинские закупки, всю реформу, ее методы. И потом началась травля вас по всем фронтам.

- Это даже не травля, это война была настоящая. Подняли все реестры, документы, где, когда, с кем, какой бизнес. У каждого в жизни были какие-то вещи, я уже забыл про многое. У меня нашли ЧП 20-летней давности, которые я открывал, ФЛП. Нашли закупки какого-то антибиотика, который я купил дороже, чем купила какая-то районная больница в прошлом году. Сделали из меня коррупционера, сепаратиста – вот эта фотография с Аксеновым. Нашли мои фотографии с Богатыревой, с Бахтеевой, где мы сидим на каком-то совещании. И пошло: вот, друг Януковича, хотя я его никогда не видел. Я тогда не был готов морально к такой атаке.

- А что вас подвигло выдать это видеообращение?

- На тот момент, уже около года, мы перестали  получать всякие расходные материалы: клапаны, стенты, стимуляторы - то, без чего мы не можем работать. Супрун на то время вывела миллиарды гривен за рубеж, и почти год не было никаких поставок. Приходит человек, ему надо сделать операцию, а у меня нет этой расходки, и он уходит домой и умирает. И так по всей стране. Это была программа борьбы с сердечно-сосудистыми заболеваниями на много миллионов гривен. И эта программа не была реализована в течение года. И все клиники остановились. Делалось только то, что больные могли купить себе сами. Оксигенаторов не было, элементарного.

- Может, она является мощным агентом влияния международных транскорпораций, определенных спецслужб? Задача которых, по моему глубокому убеждению, уничтожение остатков медицины Семашко и переход в никуда, потому что то, что она предложила… Украина к этому не готова. Вы об этом много раз говорили.

- Так ничего не было предложено. Никакой же реформы нет, конечной цели, плана этой реформы не было.

- Деньги за пациентом должны же добежать.

- До сих пор нет понимания, какую систему мы строим. Мы просто поменяли систему финансирования медицины. Какую-то сделали первичную помощь, абсолютно безответственную. Сегодня врачи первички получают деньги за подписанные декларации, а не за вылеченных больных. Это что, реформа? Раньше участковый врач приходил к вам домой, когда у вас была температура, выписывал вам больничный и не заставлял вас ходить с температурой в поликлинику. Это не было реформой, это было просто зачисткой медицинского поля под международные корпорации. И это происходит до сих пор.

- В Европе нет нигде, чтобы контракты на закупку медикаментов за бюджетные деньги были абсолютно закрыты. Но отвратительно то, что Супрун уже нет на должности, уже другой президент, но ничего не меняется. Супрун не покидает Украину, а значит, ничего не боится, значит, продолжает курировать какие-то определенные направления. И есть у меня подозрение, что г-жа Супрун и сегодня продолжает курировать направление международных закупок у этих трех организаций.

- Пару недель назад Кабмином принято решение о том, что закупки те же компании будут проводить на тех же условиях, 5% им платят из всех этих денег.

- У вас какая-то "крыша" была против Супрун? Защита была?

- Из каких-то серьезных людей – нет. Меня вызвали на Владимирскую через несколько дней…

- В СБУ.

- Задали мне вопрос: "Кто за тобой стоит? Ты сделал очень серьезное заявление на государственном уровне. Кто тебе это поручил?" Я говорю, что сам. Они мне: "Ты замахнулся на такое. Мы ничего не можем там сделать, а ты решился обнародовать какие-то факты, вещи". Я сказал, что по закону, когда выводится валюта из страны, есть 90 дней для того, чтобы либо пришел товар, либо вернулись деньги. Прошло уже 365 дней, и вы этого не видите? Как это понимать, ведь вы же служба, которая защищает страну и наши деньги, в том числе. Мне сказали: "Диаспора поддерживает этого человека". И я понял, что защиты у меня нет. Т.е. морально они меня поддержали и сказали: "Мы все это знаем, тебя мы гнобить не будем, хотя есть кое-какие указания, но ты уважаемый человек, и мы понимаем, что это от души, что это не за деньги и не по поручению". Понятно, что, наверно, меня отслеживали, слушали. У меня на тот момент чувство собственного достоинства превалировало над чувством самосохранения. Я не знаю, смог бы я это сделать еще один раз в своей жизни, понимая, какие последствия после этого приходят. Когда тебе год не подписывают контракт, когда радикалы с ножами и с оружием врываются в клинику. Мы это пережили, и я очень благодарен коллективу, потому что когда пришло человек двадцать этих радикалов, вышло человек сто врачей, санитарок, сестер, окружили их и каждого забили в угол. Санитарки тряпками их зашлепали. И если бы не коллектив, который физически защитил свой институт и меня, я не знаю, чтоб со мной было сейчас. Было много людей, которые защищали, и я всем благодарен. Были афганцы, были атошники, которых мы прооперировали, более 200 человек, за эти годы.

- Но не официальные власти Украины, вот что важно.

- Один комбат снял с фронта военную машину, 12 бойцов в полном вооружении, и они стояли тут, на соседней улице. Он пришел ко мне и говорит: "Ты мне жизнь спас". А я его забрал умирающего из госпиталя. Шел мимо перевязочной и увидел, что лежит какое-то тело под простынями и шевелится. Это был 14-й год. Я спросил: "Это что у вас?" Они говорят: "Умирающий человек, привалило стеной, под "Грады" попал". Я говорю: "А ну давайте сюда". Я был на машине скорой помощи. Привез его сюда, мы его прооперировали и спасли. Он приехал и говорит: "Машина с бойцами стоит на соседней улице, если вдруг, ты звони". И они две недели меня охраняли.

- Хочу вас процитировать: "Врачи выйдут на всеукраинскую забастовку, если власть продолжит это издевательство под названием "медреформа"". Почему врачи не вышли и не выходят?

- Разрозненные, забитые, бедные, запуганные. Это законы управления толпой. Нужно вселить в людей страх. Это самая сильная эмоция. А во врачей вселили страх. Страх потерять работу, быть наказанными, преследуемыми. Главврачи тоже устроились на своих креслах худо-бедно, рисковать не хотят.

- Главврачи у нас - некий вид чиновников.

- Далеко не все. Большая часть очень порядочных людей, которые своим авторитетом сохраняют автономность своих клиник. Они чудом ее сохраняют, имея какой-то авторитет, каких-то спонсоров, каких-то друзей-чиновников. Они чудом тянут на себе свои клиники, потому что ни финансирования нет нормального, ничего.

- Когда закончилась травля вас со стороны Супрун?

- Через две недели после ее ухода только подписали контракт. Год мне не подписывали контракт вообще, хотя уже было решение, что они обязаны его подписать. Я конкурс выиграл единогласно, и было решение суда, но тем не менее премьер-министр мне говорил: "Ну, подожди немножко, она уйдет, и мы подпишем". Я приходил к нему и говорил: "Вы не выполняете решение суда". Он говорил: "Ну, ты ж понимаешь". Я говорю: "Я не понимаю, вы второй человек в государстве, может, даже первый. И вы не принимаете решения о выполнении судебного решения".

- Это ярчайший показатель того, что Ульяна Супрун была гораздо больше,  чем министр здравоохранения. Она была смотрящей и курировала все, что происходило в Украине с точки зрения закупки, с точки зрения так называемой реформы и т. д. Она и сегодня неприкасаема, потому что уже есть отчет Счетной палаты, что там 2-2,5 млрд зависло на полтора года. Это сигнал любому правоохранительному органу открывать дела.

- Не могут.

- Стена. Значит, люди все понимают, но не выходят сражаться за свои права?

- Нет организатора. Должна быть официальная какая-то волна. Обычно это профсоюзы. Ведь забастовать – это должно быть на законном уровне, иначе врачей обвинят в том, что они не выполняют свои функциональные обязанности, не спасают больных, и их могут посадить в тюрьму. Существует несколько уголовных статей, по которым мы можем сесть в тюрьму до пяти лет за невыполнение своих обязанностей. За неоказание помощи, за несвоевременное оказание помощи, за халатность и т. д. 

- А закон о защите врача есть?

- Нет. Поэтому врачи очень уязвимы сегодня. Любого врача можно сегодня наказать за что угодно. Мы не защищены ни профсоюзами, ни законом, сегодня нет того уважения, которое было раньше. Ведь раньше не было вообще судебных дел в отношении врачей. Крайне редко.

- Почему вы не хотите стать министром? Я так думаю, вам были предложения?

- Серьезных – нет. Какие-то там кулуарные обсуждения, депутаты со мной пытались что-то обсуждать.

- А  если бы вы получили серьезное предложение?

- Я бы отказался.

- Почему?

- Я прагматичный человек, я играю в шахматы. На сегодня министр (при всем уважении к Степанову, он старается что-то сделать), пост министра – это кресло, лишенное полномочий. Вертикали управленческой нет, влиять на областные, районные больницы он никак не может. Они полностью принадлежат громадам – децентрализация. Санстанции нет – он не может управлять даже санитарной службой сегодня, все закупки отданы закупочному агентству. Все МОЗовские закупки – это номенклатура, которую нужно определять и которая должна соответствовать современному состоянию нашей медицины. Вопрос в том, на что мы тратим бюджетные деньги? Сегодня Степанову не принадлежит решение этого вопроса. И вообще, министру. Оплата медицинских услуг отдана такому органу, как НЦЗУ, где люди получают по 150 тыс. зарплаты и никакого отношения к медицине большинство из них не имеет. Это молодые ребята, и у них четкое задание делать то, что они делают. Степанову они вообще не подчиняются. Какой смысл идти в министры, если ты ничего не можешь поменять в этой схеме?

- Президент Владимир Зеленский знает об этом?

- А кто ему докладывает? Кто из врачей имеет сегодня доступ к президенту, чтобы доложить ему реальную ситуацию?

- Вы с недавнего времени входите в медицинский совет.

- Медицинский совет при МОЗ, Это не президентский совет. Был президентский совет, в который я входил. Нас пару раз собрали, но нашего мнения никто так и не прочитал. Мы подали свою петицию против второго этапа реформы, но ему доложили, видно, как-то по-другому, а нашего мнения он больше не спрашивал. Он по итогам не встретился с нами.

- Но вы и ваши коллеги понимаете же, куда все это идет?

- Понимаем.

- Если сейчас не кричать SOS, мы можем угробить остатки здравоохранения, в том числе угробить сельскую медицину вообще.

- Это уже происходит – мы уже летим в пропасть. Разговаривали со Степановым, рассказывали ему, что принято на все 15 университетов 184 педиатра, педиатрическая служба искусственно убивается. 150 баллов – вступительный экзамен, математика -  профильный предмет – педиатру нужна математика. Чтоб посчитать 6000 зарплаты своей, педиатру математика нужна.

- Математика ему нужна, чтобы знать, как на 6000 прожить месяц и прокормить семью.

- Так вот, все университеты набрали 180 педиатров при потребности более 1000, и мы через несколько лет окажемся вообще без педиатрической службы.

- 19 сентября 2020 года вы сказали: "Если в 20-м году и в следующем  у нас не будет хотя бы 5% и нормального отношения к системе подготовки кадров, медицина умрет через 2-3 года".

- Ее убивают. У нас есть три Академии последипломного образования. В прошлом году из бюджета этих академий забрали почти 50% - 149 млн. У академий, которые готовят сегодня врачей для всей Украины, забрали на дистанционное обучение. Но нет законодательной базы, чтобы эти деньги тратить на дистанционное обучение. На 2021 год из бюджета этих же трех академий забрали уже 300 млн. Практически ставят крест на большинстве кафедр, которые сегодня готовят специалистов. Я – завкафедрой, у нас осталось 5 человек на кафедре. Мы готовим специалистов на всю Украину, и мы на грани закрытия. Мы имеем каждый по четверть ставки, чтоб как-то преподавать. И не просто преподавать. Мы же проводим циклы специализации, мы выдаем сертификат кардиохирургам. 67% в структуре смертности сегодня, сердечные заболевания, – и закрываются кафедры кардиохирургии. Мы кричим об этом на всех уровнях, и никто не слышит.

- Что говорит Степанов?

- "Я хожу в правительство, добиваюсь, чтоб нам дали деньги на медицину, но нам не дают, меня никто не слышит". И я знаю, что так и есть. Он просил 6%, потому что у нас задолженность огромная, у нас еще и Ковид наслоился. А сегодня это все распределяют молодые люди, недоученные несколько, у которых ни воспитания, ни образования, ни культуры. Один из министров туфли ставит на рабочий стол. Я – налогоплательщик, я оплатил этот стол. Какого хрена ты ставишь туда свои туфли? Ты – министр, а кто с тобой завтра за этот стол сядет разговаривать? И он продолжает быть министром.

- Юстиции. Г-н Малюська, это слова граждан Украины.

- И если эти ребята принимают в кабинетах решения выделять или не выделять деньги на медицину, и такие же депутаты принимают такие решения… Они еще не переболели, они еще не лежали в больницах. Мне казалось, что Ковид внесет в головы этих людей некие приоритеты, что сегодня нужно отдать медицине: 10, 11, 15%, чтобы спасти людей, которые умирают. 

- Наверняка вы знакомы со многими украинскими олигархами. Это интересные люди?

- Интересные. Практически все они неординарные, это уникальные люди, каждый по-своему. Кто-то позитивно, кто-то демонически негативно неординарен. Но общение с ними всегда очень интересно. Это люди, которые чего-то в жизни добились.

- Неужели они не понимают, что надо помочь поднять страну?

- Среди множества моих знакомых и друзей, людей не бедных, есть очень интеллектуальные люди, которые многое понимают и которые не рассчитывают на жизнь в Украине. Они здесь не диагностируются, не лечатся, дети у них там. Поэтому здесь они зарабатывают деньги, они особо не привязаны к этой земле. Некоторые из них пришли из 90-х годов и остались с теми же жизненными ценностями. Они, эти люди, не служат Отечеству. Они просто тупо зарабатывают деньги и у них есть кураж по зарабатыванию денег. И они зачастую куражатся между собой, соревнуясь, кто больше денег заработает. Есть откровенные клептоманы¸ которые без этого жить не могут. У них это, как спорт. А есть люди, которые очень хорошо понимают, к чему это идет, что они живут в этой стране по тем правилам, которые установили не они, и не пытаются что-то поменять. А есть те, кто пытается что-то поменять. У нас есть депутаты, которые откровенно воюют за самостоятельность Украины, которые не боятся никаких посольств. Просто критической массы настоящих патриотов не было воспитано в Украине. Я уже несколько раз переслушиваю книгу "Бизнес с самурайским мечом". Там объясняется, почему Япония – третья экономика в мире. Там с детства людей воспитывают в самурайском духе. У них в кодексе чести на первом месте написано: "Служение отечеству". У нас этот кодекс чести утрачен напрочь. Религия, к сожалению, не сделала людей более совестливыми. Бога никто не боится. Быть осужденным тоже никто не боится, потому что чем больше ты денег украл, тем больше у тебя шансов откупиться. И мы видим, что наказание не следует за нарушением закона.

- Мы идем к моральной деградации общества?

- Уже пришли. Образование – то, советское, образование, которое вывело в космос Советский Союз, – разрушено. Американские аналитики сказали, что Советский Союз выиграл гонку в космосе за школьной партой. Здравоохранительная система разрушена, социальные связи разрушены, моральные ценности разрушены. Сегодня говорят: "совок". А в "совке" были Доски почета, и люди знали своих героев. Врачи были в почете. Зарплаты были маленькие, но они были в почете. 

- Сейчас в почете только деньги.

- Нам навязали ценности, что за деньги можно все: продать родину, маму, почку. А если это стоит больших денег, то нет морального предела твоей подлости. 

- Владимир Зеленский уже полтора года президент Украины. Я ждал кадровых назначений, его государственных решений. Не вижу ничего этого. Он продолжает играть роль президента. И с одной стороны, олигархи, которые потрошат эту страну до ниточки, а с другой стороны – слабый, неопытный президент. Это же убийственное для страны сочетание!

-  Раньше, а это очень важно, был кадровый резерв: тебе надо было на каждую ступеньку наступить, стать лучшим на этой ступеньке, чтобы наступить на следующую, и так люди доходили до руководящих постов. А сегодня – социальный лифт, который выносит случайных людей туда, наверх. Я не могу сказать, что наш президент случайный человек. Я не могу сказать ничего негативного о его моральных качествах, потому что за все это время никто не сказал, что он что-то украл. Другой вопрос, что этот социальный лифт вынес на самый верх неподготовленного морально и профессионально человека. Он не профессиональный политик, а ведь в политике нужно иметь большой опыт общения. Он не профессиональный экономист. А как руководить страной, не имея минимальной подготовки? Он не профессиональный силовик, и у него нет большого кадрового запаса, чтобы окружить себя. Но как я вижу, ему не хватило кадрового запаса окружить себя десятью высокоморальными людьми с кодексом чести, патриотами.

- И не из "95 Квартала".

- Многих из этих ребят я знаю лично. Это очень приличные люди. Но очень мало профессионалов пришло. Я тоже руководитель, на своем уровне. У меня есть зам. по технике, он – профессиональный инженер. И сегодня у меня не болит голова, где прорвала труба, так как у меня есть инженер на эти случаи. У меня есть профессиональный экономист. Я принимаю стратегические вещи на основании ее анализа. Так же, как и бухгалтер и все остальные. Вот эта команда должна состоять не более чем из 9 человек ближайшего окружения очень профессиональных людей. Мне кажется, он не нашел за неимением времени. Может быть, не искал, может быть, боялся взять не своего. 

- Вы еще ждете что-то от главы государства или уже нет?

- Я не политик, мне трудно оценить дальнейшие события. Но те кадровые решения, которые я вижу сейчас, к сожалению, не ведут нас к какому-то прогрессу.

- Почему вы не идете в большую, серьезную политику?

- Сейчас, на этих выборах, три партии мне предлагали идти номером один. Много раз предлагали в депутаты. Я для себя вывел очень простую формулу, которая состоит из двух позиций. Первая позиция: это моя личная жизнь, и я абсолютно счастлив в своей профессии. Счастлив, что я могу каждый день чертовски уставший идти домой, зная, что я спас пять людей своими собственными руками. А клиника под моим руководством спасает 30 человек в день. И я от этого абсолютно счастлив и понимаю, что выполняю ту миссию, которую невозможно купить за деньги. Это состояние души, которое вы ни за какие миллиарды не купите. Ты чувствуешь себя востребованным, полезным для кого-то. Ощущение полезности для людей за деньги не покупается. Вторая позиция более прагматична. Мне сейчас 55, скоро будет 56 лет. Мне осталось 9 лет до пенсии, а это приблизительно 3000 рабочих дней. И я не готов ни одного дня, ни одного часа потратить на какую-то ерунду, в которой я плохо ориентируюсь или в которой мне будет некомфортно, или в которой я могу принести мало пользы. Если Бог дал мне такую возможность в жизни – быть востребованным, полезным, и у меня это получается, и Он мне это позволил (ведь не каждому позволено разрезать человека, достать сердце и делать пересадку, а мне позволено), то это надо использовать на 120%. Если тебе дано такое право – спасать людей, то ты этому должен посвятить всю жизнь. И будет просто грешно изменить своей профессии и уйти из нее, зная, что здесь ты можешь кому-то помочь, а там ты будешь тупо зарабатывать деньги.

- Это ответ, что такое патриотизм, что такое человеческая миссия, что такое дар, веление совести.

Что за история была у вас с Кашпировским? 

- Кашпировский – дипломированный врач. И у него есть звание доктора наук. Он не шарлатан. Мы обследовали одну из его родственниц, и он попал в мой кабинет. Я вышел после операции с болью в спине, после четырех операций я не мог разогнуться. Он говорит: "Хотите, я вам помогу?". Положил меня на диван, сделал несколько мануальных движений и за две минуты вправил мои позвонки так, что я встал и пошел. У меня исчезла боль и я на радостях записал видео со словами благодарности. Что тут началось, сколько грязи, сколько всего: аферист и прочее! Это дипломированный доктор. В Америке вас бы посадили в тюрьму за те высказывания, которые вы позволили себе в адрес дипломированного доктора.

- В Америке лет 25 получили бы те ребята, которые приходили к вам, в Институт сердца, с ножами.

- В Америке их застрелили бы на входе полицейские за то, что они ломали двери в больницу.

- Сейчас блиц из 13 вопросов.

Кресло Тодурова удобно?

- Вполне.

- Вам снятся кошмары?

- Снятся.

- Альпы или Буковель?

- Не был ни там, ни там.

- Вы богатый человек?

- Морально – да. Финансово не могу себя назвать богатым человеком.

- Что сильнее власти?

- Ощущение своей востребованности.

- Три качества, которые вас раздражают в других?

- Самовлюбленность, нарциссизм, нечестность.

- Жванецкий или Райкин?

- Жванецкий.

- Вы пробовали марихуану?

- Нет.

- Вы за или против легализации марихуаны?

- Как врач – за медицинское использование марихуаны. Как гражданин Украины, понимаю, что сегодня этот вопрос слишком заполитизирован. К этому вопросу надо вернуться чуть позже, когда политическая ситуация будет более стабильна и когда наши правоохранительные органы смогут четко контролировать использование медицинской марихуаны.

- У вас есть карточные долги?

- Нет.

- Вы много употребляете спиртных напитков?

- Очень мало.

- Вы употребляете матерные слова?

- Бывает.

- За что бы вы отдали жизнь не задумываясь?

- За свою честь.

- Какие бы три вещи вы взяли бы с собой на необитаемый остров?

- Нож, увеличительное стекло и зубную щетку.

- В чем сила?

- В правде.

- Сколько раз за это интервью вы сказали неправду?

- Ни разу.

- Это был Борис Михайлович Тодуров, великий доктор, великий хирург, великий кардиохирург. А сегодня, на мой взгляд, он раскрылся как большой человек, как большой патриот своей страны, настоящий гражданин Украины. 

Я вам желаю здоровья, благополучия, чтобы еще много раз по 9 лет вы никуда не собирались уходить, ни на какую пенсию, потому что призвание и миссия человека не определяются пенсионными рамками. Лечите, спасайте людей, всех вам благ! Такие люди, как вы, должны сегодня олицетворять современную Украину. Спасибо вам за нашу беседу.

- Спасибо.

Источник: 112.ua

видео по теме

Новости партнеров

Loading...

Виджет партнеров

d="M296.296,512H200.36V256h-64v-88.225l64-0.029l-0.104-51.976C200.256,43.794,219.773,0,304.556,0h70.588v88.242h-44.115 c-33.016,0-34.604,12.328-34.604,35.342l-0.131,44.162h79.346l-9.354,88.225L296.36,256L296.296,512z"/>